a_lex_7 (a_lex_7) wrote,
a_lex_7
a_lex_7

Category:

ЭЙЗЕНХАУЭР ч. 17. ПРОВАЛ «ОТКРЫТОГО НЕБА»

50-е годы были временем, когда американцы, в том числе и их Президент, жили в состоянии огромного напряжения. Каждая декада ядерного века не была лишена этой напряженности, но пик ее пришелся именно на 50-е годы. Пепел Пёрл-Харбора лежал в душах американских лидеров, и американцы 50-х, отдававшие себе полный отчет в опасности внезапного нападения, узнали первыми, какую угрозу их жизни несут стратегические бомбардировщики, строительство межконтинентальных баллистических ракет и подводных лодок "Поларис". Но наиболее ужасным из всех видов оружия, для доставки которого предназначались эти системы, были водородные бомбы, мощность которых, по словам Страусса, была достаточной, чтобы "полностью стереть с лица земли город, любой город".
Эйзенхауэр хотел если не полностью ликвидировать (он не мог этого), то хотя бы уменьшить и финансовые затраты, и страх, которые явились ценой, уплаченной за беспечность, приведшую к трагедии Пёрл-Харбора. Но он был не в силах заставить себя ответить на предложение о ядерном разоружении — будь то русские или кто-либо другой. Для него безопасность Америки означала изготовление еще большего количества бомб, поскольку это была единственная область, в которой США превосходили советскую военную машину. А увеличение количества бомб влекло за собой только рост расходов и напряженности.
Эйзенхауэр принялся искать выход из сложившейся ситуации. В 1955 году ему пришла в голову идея, которая впоследствии оказалась одной из самых смелых. Суть ее была в том, чтобы Советы и Америка открыли друг другу свои воздушные пространства и аэродромы, с которых и те, и другие могли бы непрерывно совершать разведывательные полеты. Этот простой шаг мог бы разрешить проблему. Убеждение Эйзенхауэра в том, что Соединенные Штаты никогда не нанесут удар первыми, основывалось на двух причинах: американская мораль и открытый характер американского общества, исключающий проведение секретной мобилизации. Поэтому Соединенные Штаты, предоставляя свое воздушное пространство русским, ничего не теряли, но многое приобретали. Если бы американские летчики имели такие же права в воздушном пространстве Советского Союза, для русских было бы невозможно тайно начать ядерный Пёрл-Харбор или каким-то иным способом скрыть повышение своей военной мощи.
Во время войны Эйзенхауэр широко использовал воздушную разведку; он был также в курсе всех достижений в области фотоаппаратуры и техники расшифровки фотографий, которые произошли после 1945 года. По его распоряжению над Советским Союзом уже были проведены различные разведывательные полеты; они, правда, не дали успешных результатов, но он их не отменил. Ему сказали, что постройка самолетов "Локхид У-2" осуществляется по плану и очень скоро, возможно, в течение года, они будут готовы к рабочей эксплуатации. А затем подойдет очередь спутников, которые, как доложили Эйзенхауэру, можно будет использовать через два-три года: с помощью специальных камер они смогут фотографировать, а потом передавать изображения на Землю. Технические достижения в любом случае открывали небо для шпионских камер; и вне зависимости от того, согласятся русские или не согласятся, Соединенные Штаты имели твердое намерение в ближайшее время фотографировать территорию Советского Союза с большой высоты. Предлагая неограниченную воздушную инспекцию, Эйзенхауэр стремился использовать технический прогресс для снижения, а не для повышения напряженности…
Эйзенхауэр отправился в Женеву, преисполненный любопытства к новым русским лидерам. Он встречался с министром иностранных дел В. В. Молотовым в Москве летом 1945 года и всегда чувствовал какую-то особую связь с Жуковым, который впал в такую немилость у Сталина, что Эйзенхауэр некоторое время даже думал: его нет в живых. Он очень хотел увидеть Жукова снова, понять, возможно ли восстановить прежнее рабочее партнерство, которое сложилось в их отношениях еще в Германии после войны, и выяснить, стал ли министр обороны Жуков подлинным лидером в послесталинском правительстве, или он всего лишь украшение витрины.
Эйзенхауэр раньше не встречался ни с Булганиным, Председателем Совета Министров, ни с Хрущевым, первым секретарем Коммунистической партии. Он читал справки на этих лиц, составленные ЦРУ, однако предположения, кто из них действительно является главным, не были убедительными. Эйзенхауэр едва ли мог поверить, что четверо решительных русских коммунистов искренне разделяют власть, и поэтому он поставил перед собой цель выяснить в Женеве, кто из них первый на самом деле. Он поручил решение этой задачи Джону (сыну). Эйзенхауэр вспомнил, что во время его поездки в Москву в 1945 году у Джона установились очень хорошие отношения с Жуковым, и он попросил Джона держаться рядом с маршалом в течение всей конференции. Эйзенхауэр предполагал, что в присутствии Джона Жуков может невзначай обронить какое-то замечание, но воздержится от этого в разговоре с кем-либо другим. Естественное любопытство Эйзенхауэра усиливалось из-за практической необходимости знать реальное положение вещей. Например, если Жуков был действительно главным лицом в вопросах оборонной политики, то Эйзенхауэр, как он полагал, мог получить положительный ответ на свое предложение об инспекции. Во время приемов, которые устраивала каждая делегация, Эйзенхауэр все свое внимание уделял русским.
На одном из приемов Эйзенхауэр, Джон и Жуков оказались вместе в саду, и Жуков сказал, что как раз в этот день его дочь выходит замуж, но он отказался присутствовать на церемонии, так как хотел "видеть старого друга". Эйзенхауэр повернулся к помощнику и попросил вручить Жукову несколько сувениров, в том числе портативный радиоприемник. Жуков, заметно смущенный, сказал тихо, что "некоторые факты [в России] не соответствуют своему внешнему виду". Отцу и сыну Эйзенхауэрам Жуков показался лишь оболочкой прежнего себя, человеком сломленным, почти жалким. Оба вспоминали "самоуверенного маленького петуха", которого они знали в конце войны; теперь же Жуков говорил "тихим монотонным голосом... как будто повторял урок, который ему вдолбили... В нем не было прежней живости, и, в отличие от прежнего, он никогда не улыбался и не шутил". Президент отметил все это с чувством "грусти", а затем вовсе перестал думать о Жукове. Кто бы там ни был во главе, но это, конечно, не Жуков.
За ужином в тот вечер Эйзенхауэр сидел рядом с Хрущевым, Булганиным и Молотовым. Он апеллировал к их здравому смыслу. "Важно, — объявил Эйзенхауэр громким голосом, — чтобы мы нашли метод контролировать угрозу, создаваемую термоядерной бомбой. Вы знаете, что наши страны имеют достаточно оружия, чтобы лишь с помощью одних радиоактивных осадков все Северное полушарие превратилось в пустыню. При обмене ядерным арсеналом не останется ни одного места, избежавшего радиоактивного заражения". Русские кивали головами в знак полного согласия.
Эйзенхауэр проделал мастерскую работу по подготовке презентации своего предложения по инспекции. 18 июля, выступая на церемонии открытия, он занял крайне жесткую позицию, которая, казалось, исключала всякий компромисс и, конечно, не отвечала "духу Женевы", который он поддерживал. Эйзенхауэр сказал, что прежде всего конференция должна обсудить "проблему объединения Германии и образования общегерманского правительства на основе свободных выборов. Кроме того, мы настаиваем на том, что объединенная Германия должна сама сделать свой выбор, она имеет право на коллективную самооборону". Другими словами, объединенная Германия будет полноправным партнером в НАТО. Затем Эйзенхауэр предложил обсуждать вопросы, касающиеся Восточной Европы и невыполнения ялтинских обещаний. Потом следовала "проблема международного коммунизма". Организация революций в мире — это проблема, которую Соединенные Штаты "не могут игнорировать". Эйзенхауэр знал, что шансы получить ответ Советов на любое из этих требований равнялись нулю.
В течение двух следующих дней дискуссии были желчными и бесплодными. Русские сконцентрировались на критике позиции Эйзенхауэра по Германии. Затем, 21 июля, выступая во Дворце наций, заглядывая при этом в свои записи, Эйзенхауэр сказал: "Я настойчиво продолжаю искать в своем сердце и в своей голове нечто такое, что позволило бы мне убедить каждого в искренности Соединенных Штатов найти подходы к проблеме разоружения". Повернувшись к представителям советской делегации, глядя прямо в их лица и обращаясь прежде всего к ним, он предложил, чтобы "каждая сторона дала другой подробную схему своих военных объектов, всех без исключения", после чего необходимо "создать внутри наших стран условия для производства аэрофотосъемок другой стороной". Американцы предоставят русским аэродромы и другие сооружения и разрешат полеты в любое место по их желанию. Русские должны создать аналогичные условия для Соединенных Штатов.
Когда Эйзенхауэр закончил свое выступление, раздался страшный удар грома и потух свет. Оправившись от неожиданности, Эйзенхауэр засмеялся и сказал: "Конечно, я надеялся произвести сенсацию, но не такую громкую" (Здесь игра слов. Идиоматическое выражение make a hit — произвести сенсацию, дословно переводится — нанести удар). Более чем через двадцать лет Вернон Уолтерс, переводчик Эйзенхауэра, вспоминал о предложении Президента: "...мне рассказывают, что до сегодняшнего дня русские пытаются разгадать, как нам это удалось".
Французы и англичане высказали полное одобрение этой идеи. Булганин выступил последним. Он сказал, что предложение, по-видимому, заслуживает серьезного внимания и советская делегация сразу же займется его изучением. Когда заседание подошло к концу, Хрущев на пути в зал, где подавали коктейль, оказался рядом с Эйзенхауэром и, улыбаясь, сказал: "Я не согласен с Председателем". Эйзенхауэр не уловил "никакой улыбки в его голосе". Он сразу же понял, что Хрущев был главным. "С этого момента, — вспоминал он, — я не тратил больше времени на изучение Булганина". Вместо этого он сосредоточился на Хрущеве и отстаивал достоинства так называемого "Открытого неба". Хрущев воспринял эту идею как неприкрытый шпионский заговор, направленный против Советского Союза.
Почему Хрущев отреагировал прямо противоположно, остается загадкой. Эйзенхауэр сделал это предложение искренне и подчеркнул, что оно будет "только началом". Президент не мог понять, что русские от этого теряли. Разведывательные полеты над их территорией, и русские знали это, были неизбежны в любом случае через два-три года. Каким образом будет осуществляться реализация "Открытого неба", не знал никто, и, конечно, трудности предстояли громадные; представьте себе, например, советскую воздушную базу посреди Великих равнин или в Новой Англии, не говоря уж о проблемах, связанных с обменом военными схемами. И все же действительных трудностей не знает никто, так как попыток реализовать программу "Открытое небо" никогда не было. Хрущев умертвил ее через несколько минут после рождения.

Источник: Амброз С. Эйзенхауэр. Солдат и президент / пер. с англ. – М.: Издательство "Книга, лтд.", 1993. – 560 с.
Tags: Жуков, СССР, США, Эйзенхауэр, атом, биография, война, история
Subscribe

  • ДЕТСТВО СТИВА ДЖОБСА

    Стив Джобс наиболее известен своими Mac, iPhone и iPad, но его новаторские идеи также изменили индустрию музыки, кино и цифровых изданий. Став…

  • ГЕЙДЕЛЬБЕРГСКИЙ ЗАМОК

    Эти фотогеничные руины – одна из самых популярных достопримечательностей Германии. Гейдельбергский замок, по сути, должен был давно…

  • СПОРНОЕ ТОЛКОВАНИЕ №22. Не убий, или о христианском пацифизме

    Христианский пацифизм , отрицание войны и отказ от исполнения воинской повинности во имя неприкосновенности и святости для христианина жизни…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments